Недоверие, мелькнувшее в его взгляде, понятно. В первые годы на Арракисе она сама пережила несколько попыток покушения, и тревога, столь острая поначалу, превратилась теперь в белый шум, звучащий где-то фоном и никогда не утихающий. Положение наследников династий и Война Ассассинов накладывали свой отпечаток на их жизни, заставляя видеть двойное дно у любого поступка и жеста; и всё же, здесь и сейчас они не столько представители своих Домов, сколько два человека, попавших в нелепую ситуацию. Ему нельзя попасться, но и ей тоже, и, вспоминая всё, что говорила мать, Аристе даже не уверена, для кого из них двоих последствия будут серьёзней.

Поэтому его подозрения она игнорирует, и надеется, что ему тоже хватит ума не страдать паранойей сверх меры. Да, она могла сдать его охране, более того, как член Дома Атрейдес она должна сдать его охране, — но не сделает этого, потому что уже дала слово вывести к топтерам беспрепятственно. Да, любой незнакомец может быть агентом разведки, и, конечно, любой предложенный предмет может быть отравлен, — всё вокруг потенциально может нести смерть. Но иногда предложенный плащ — это просто предложенный плащ.

Фейд-Раута её задачу, впрочем, проще не делает — хотя это было бы в его же интересах. Выражение лица после её слов у него настолько паскудное, что где-то внутри кипит малодушная мысль как бы случайно потерять его где-нибудь на улицах, — самой запутанной их части. Аристе, впрочем, ограничивается лишь выплюнутыми ему в лицо словами и прямым жгучим взглядом.

— Ты измучил несчастное животное для меня, и теперь я виновата в том, что не оценила этот широкий жест? — Бурлящее внутри возмущение настолько велико, что она резко останавливается, забыв об осторожности. —  И ты искренне считаешь, что после твоих угроз я стану с тобой откровенничать? Чего же ты, давай сюда сразу шантаж, и я побегу за свадебным платьем. Точно-точно.

Аристе качает головой, фыркнув, и возобновляет шаг, но на этот раз — стремительней. Запоздало думается, что она собиралась, кажется, дать объяснения, но что-то пошло не так.

Её реакция на то, как он обошёлся с быком, действительно была продиктована эмоциями и ничем кроме, — все годы тренировок, вся дисциплина, вся выдержка Бене Гессерит насмарку из-за сиюминутной слабости; и что-то в его словах болезненно напомнило ей слова матери вечером после смотрин, — но даже остыв и взвесив всё, Аристе пришла к выводу, что поступила бы так же снова. Как и любой срыв, это стало закономерным итогом сомнений и тщательно сдерживаемой ярости: их свадьба была не союзом, не партнёрством; её, наследницу Дома, собирались продать врагам как какой-то скот, чтобы прекратить насилие, которое начато совсем не Атрейдесами. Позже она узнала про интересы и участие Бене Гессерит, и в своём мнении окончательно утвердилась.

Импульсивную выходку, в конце концов, превратили в инструмент пропаганды. От безобидного "защитим отраду Каладана от Харконненской мерзости" до карикатур, изображавших её в роли матадора, с поверженным быком, в котором без особых усилий угадывался её неудавшийся жених. Рисунок однажды попался ей на глаза и она, конечно же, приказала уничтожить его, но иронию оценила.

— Сейчас меня беспокоит только одно: чтобы мы шли быстрее, — она берёт его за локоть и, озираясь по сторонам, тянет за собой в сторону. Так, чтобы группа случайных прохожих и палатка торговца водой преградили линию обзора одного из патрулей. Солдаты явно зевали на своих постах, они едва ли различат в толпе двух горе-наследников, но рисковать лишний раз не хотелось. — Шагай, тут недалеко.

В его словах, конечно, есть доля правды — в противном случае это не задело бы её. Но правда эта  — неполная, и оттого искажённая домыслами и неверными трактовками, вывернутая наизнанку. Если бы её слова действительно не имели никакого значения, её бы принудили подчиниться, но время шло, и о помолвке не вспоминал никто, кроме её матери и Леди Фенринг, что только подтверждало догадки Аристе о том, что в свадьбе в большей степени заинтересованы именно её сёстры по Ордену, а не Император. Возникал закономерный вопрос "зачем", и хотя у неё уже был ответ на него, Ари опасалась, что даже этот ответ — только верхушка айсберга. Было бы слишком самонадеянно полагать, будто ей самой известно всё. Аристе знает только то, что ей позволяют знать.

"Неведение, — думается ей, глядя на его непрошибаемую уверенность дурака, — проклятье и привилегия. Хотелось бы мне, чтобы всё было так просто". Но как вдолбить это в голову ему, не выдавая больше, чем разрешено? Сознание услужливо предлагает зацепку в словах Фейд-Рауты — о том, что его слово тоже ни на что не влияет, — брошенную как бы между делом. Что ж, это немного, но с этого можно начать.

— Если бы мои слова и мой выбор ни на что не влияли, эта свадьба уже бы состоялась. Вот бы только у нас обоих хватало смелости возражать, — произносит она, даже не пытаясь скрыть шпильку в голосе. Он обвиняет её в ребячестве, значит она может обвинить его в трусости, разве нет?

Аристе содрогается, прогоняя вставший перед глазами образ. Один из её снов — тех, что уже не сбудутся. Хрупкое доказательство того, что будущее можно изменить.

Арракис. Дюна.

Нерия родилась на Гьеди Прайме, суровой и безжалостной планете, но все-таки там ей не приходилось переворачивать естественный для человеческого тела режим – по пустыне лучше передвигаться ночью, а днем спать, забившись в свое укрытие и не убирая руки с меча. Не приходилось ей и пить воду, дистилированную из крови врагов – какие они ей, впрочем, враги, даже атрейдесовские дезертиры, такие же, в общем-то, как она, неудачники, просто хуже натренированные и вооруженные. И глаза ее раньше были какого-то другого цвета, не глубокого синего от неизбежного спайса в еде.

Спайс делает ее сильнее, быстрее, предусмотрительнее. Сколько раз она едва-едва избежала смерти? И не сосчитать. Что-то спайс должен брать взамен, может быть, дело в этом. Может быть, среди множества дорог, разбегающихся во все стороны, трудно разглядеть ту, которая привела ее сюда. Да и незачем было, вернуться ей сейчас никто не позволит, так зачем зря терзаться? Но сейчас дело не в сентиментальности, просто накопилось слишком много вопросов. Вопросов, которые разве что спайс теперь и может разрешить. Доза больше той, к которой она успела привыкнуть, потому что привычного уже недостаточно.

Она сразу везде и нигде. Нерия думает о загадочном символе на ее лице, о вещах, которым никто ее не учил, а она всё равно их умеет, о вшитых в ее разум приказах – наверняка их больше, чем тот один, что едва не заставил ее убить себя!

Ты чувствуешь, как тобой управляет что-то, чего ты не понимаешь?

Но у нее было прошлое. У нее было детство. У нее были родители, три брата и сестра. Это надо помнить.

Братья и сестры, такие же, как она, с той же миссией, просто другие проиграли.

У нее был отец. Он был чем-то похож на мастера Серона. После того, как дом Гиназ проиграл свою войну, судьба верных ему мастеров меча была нелегкой.

Гул в ушах, длинный коридор, черный пол, холодная игла у шеи. Подойди. Кто ты?

Ари чем-то напоминает ее сестру, такая же маленькая, с тонкими чертами лица. Или нет? Неважно, дальше. Ари важна чем-то другим. Нерия не узнала Аристе при встрече, но узнала Фейд-Рауту, потому что видела когда-то, как он дрался на арене. Следовательно, арена была. Хотя Гурни Халлек назвал его по имени…

Найди фременов. Пробуди Спящего.

У нее была мать, был отец, были два брата и сестра. И несколько кузенов. Она жила под властью Харконненов. Она видела, как на арене дрался племянник барона. Похоже на правду. Возьмись за эту нить и осторожно, осторожно тяни. Еще раз, сначала.

Она родилась на Гьеди Прайме, суровой и безжалостной планете…

Для тех, кто не принадлежит к одному из Домов, жизнь на Гьеди Прайме предлагает мало положительных перспектив. С рабами всё ясно – их дело отработать свое и умереть, но и у остального населения мало шансов приподнять голову из нищеты и безнадежности. За исключением, может быть, армии (но о среднем сроке жизни харконненского солдата лучше не задумываться) и приближенных к членам Домов (тут тоже главное не задумываться лишний раз), самым завидной отраслью на Гьеди Прайме считаются гладиаторские арены. Не то чтобы там очень много платили – не принято на Гьеди Прайме тратить на работников больше, чем необходимо, чтобы они не умерли от голода, но, во-первых, возможность не выкашлять свои легкие в шахте ценна сама по себе, во-вторых, по праздникам и в честь удачных боев полагаются премии и подарки, в-третьих, предприимчивый человек и сам найдет, как превратить в хлеб близость к главным зрелищам планеты. В общем, за такую работу держатся поколениями – и Лансрааду и не снилось, какие скрытые войны подчас кипят между династиями внутри одной арены и между конкурирующими аренами.

Нерии не с чем сравнить – она никогда не знала другой жизни. Ей повезло: несмотря на экологию родной планеты, она родилась здоровой и крепкой, и физически, и ментально. Повезло еще раз: в постоянной гонке на выживание Гьеди Прайма, где семейные узы ценились не так уж высоко, ее семья была не такой, они держались друг за друга, или по крайней мере, так она думала всю жизнь. И еще одно везение: арена, да не одна из многих, а самая известная. Это большая удача, что деду ее матери когда-то удалось здесь закрепиться.

Мать учила ее в детстве: стисни зубы и не ной, твою работу за тебя никто не сделает, но и лишнего на себя не бери. Отец говорил: если какое-то дело кажется невозможным, разбивай его на этапы, а их – еще раз на этапы, и так пока невыполнимое свершение не станет последовательностью выполнимых шагов. Этот день тоже надо просто разбить на фрагменты и пережить каждый. И не думать дальше текущего фрагмента. Превратиться в функцию.

В дверях Нерия сутулится, словно старается казаться меньше, незаметнее. Можно было бы даже не пытаться. Ее мать – рослая женщина, почти одного роста с отцом, тоже высоким, а Нерия вымахала на полголовы выше даже отца. Для работы с рабами это плюс, издевки ровесников прекратились, когда стало ясно, что она может небрежным тычком плеча сбить с ног практически любого шутника, влетать лбом в низкие дверные проемы она в основном перестала. Но сейчас она не отказалась бы стать невзрачнее, чтобы взгляд Фейд-Рауты незаинтересованно скользнул по ней и поскорее переключился на что-нибудь другое. Нерия опускает глаза, заглушая недопустимый гнев раньше, чем он мог бы отразиться на ее лице и создать ей проблемы. Она знает этот взгляд. С таким они на арене сортируют новых рабов: кого в выбраковку, кого в ближайший бой, кого сохранить на перспективу. Она не рабыня, только вот с высоты положения племянника барона едва ли заметна разница.

Нерия ждет уточнения приказа, но уточнений не следует. Тогда она удерживает поднос одной рукой, другой снимает с пояса свой свернутый кнут, и, не разворачивая, подбрасывает вверх. Затем она быстро подхватывает с подноса кинжалы и подбрасывает их вслед за кнутом, чтобы все три предмета встретились в воздухе. Кинжалы падают первыми, Нерия ловит их всё так же не поднимая глаз, с молниеносной реакцией, и кладёт обратно на поднос, так же идеально параллельно друг другу, как они лежали изначально. Затем она тыльной стороной ладони отбивает в сторону обломки кнута, чтобы, не приведи Великая Мать, не задели на-барона. Всё действие занимает не больше нескольких секунд. Рукоять кнута оказывается рассечена на три части, гибкая часть – чернильная лоза – не затронута, чтобы её ядовитый сок не оказался на клинках. Яд должен быть только на одном, и Нерия знает, что Фейд-Раута всегда наносит его сам. По крайней мере, все так говорят.

– Достаточно острые, милорд? – Очень ровный, очень почтительный голос. Как будто предполагаемому наследнику барона в день рождения этого самого барона осмелились бы подать что-то, кроме самого лучшего! Лучшее оружие, лучшее время для боя, чтобы все, кто не попал на арену лично, могли прилипнуть к трансляции, лучший противник, настоящее имя которого известно только узкому кругу союзников Харконненов и спонсоров арены, но репутация – всем любителям кровавых зрелищ. Честного боя только вот не будет, но этого здесь не требуется.

Не думать, дышать ровно, сосредоточиться на тяжести подноса в руках, ярком свете и ощущении твердого пола под ногами.